Начало Статьи 07-08_2016 УРОКИ ПАТРИОТИЗМА
УРОКИ ПАТРИОТИЗМА | Печать |

«По улице шел патриот».

(Из школьного задания)

У меня есть друг, великий патриот России, который уверяет, что «непатриотов» в толпе чует за версту. Во всяком случае, на встречном эскалаторе в метро он вычисляет их на раз. Когда он мне поведал о своем необычном экстрасенсорном свойстве, я вспомнил один школьный эпизод.

В пятом классе крымской школы учительница по русскому языку дала задание: «Ребята, напишите предложение со словом патриот». Из 30 человек 20 выполнили его без затей просто (см. эпиграф).

Прошло с той поры без малого семьдесят лет. Те дети, если дожили, стали прадедами и прабабками. Наверное, они забыли про тот урок, а я вот помню.

Мы все были патриотами своей тогдашней во всех смыслах великой страны, одной шестой части света, только что победившей вселенское зло фашизма. Да и как не быть патриотом, когда Родина кумачом распласталась на карте мира — куда там всяким!..

Но помню также, как старшая пионервожатая за какую-то малую провинность нашего товарища, которого мы не выдали, оставила весь класс после уроков: «мелкие душонки, негодяи, жалкие трусы…» — и наконец самое убийственное — «подлые предатели Стаховичи»!

Давным-давно нет ни того Краснодона, ни Ворошилово­града-Луганска, ни той большой страны, а Стахович — антигерой романа Александра Фадеева и его прототип Виктор Третьякевич — оказался («по вновь открывшимся обстоятельствам») не изменником подпольной организации «Молодая гвардия», а ее настоящим руководителем и истинным патриотом.

По натуре и по воспитанию я остаюсь интернационалистом и не терплю нацистов всех мастей. С другой стороны, мне непонятны и кажутся лживыми люди, которым, якобы, не интересна национальность окружающих. Мне, напротив, это всегда было не все равно. Я всегда интересовался этносами, их происхождением, историей и языками.

После войны в последних классах школы у нас параллельно существовали «английский» и «немецкий» классы, и мне сначала было невдомек, почему большинство евреев предпочли английский, а в нашем, немецком, их было раз-два и обчелся. Я без обиняков задавал этим ребятам неловкие вопросы. Зато у нас, кроме двух евреев, были поляк, литовцы и конечно несколько украинцев, неотличимых от русских.

В моей студенческой молодости многие были патриотами по своим землячествам. Тбилисские армяне, не знавшие родного языка и вместо русского с непонятным вызовом говорившие по-грузински. Красноярские скалолазы-«столбисты» выпячивали свою далекую сибирскую родину. Походами по Жигулевским горам гордились куйбышев­цы-самарцы. Мы, несколько крымчан, выступавшие после стакана массандровского портвейна с лозунгом «Да здравствует Таврида!». Единственным «общесоветским патриотом» был закарпатский хлопец Ваня: «Я приехал из Украинской республики Советского Союза» (слово Союза он произносил почему-то с ударением на последний слог).

Наш университетский курс стал моделью Великой Советской Империи. Она объединяла и украинцев с грузинами, и русина Ваню, и якутку, и шорца, и латыша, и эстонку, самой первой выскочившую замуж за армянина, и русских, понаехавших отовсюду, и «коренных» москвичей вперемешку с евреями с русскими фамилиями. (Хотя мне и тогда было не вполне понятно, что может объединять жителей балтийского острова Саарема и таджиков Горного Бадахшана).

Но главное, куда бы я ни поехал, я слышал родную речь и был всеми понят.

…Половина суток лету до Петропавловска. Под крылом Ледовитый океан, Верхоянские горы, Охотское море. Вот, наконец подкатывается трап, в открытый салон врывается свежий воздух и вместе с ним русская речь. Это потрясло меня сильнее снежного конуса Карякского вулкана.

Все было так, но только, как говорится, в первом приближении...

Мы, русские, слабовато разбирались в межэтнических отношениях. Никто не допытывался, почему «грузинка» Тамара (а на самом деле сухумская абхазка) не расположена общаться с другими грузинами, а армяне не очень дружат со своим бывшим одноклассником азербайджанцем Закиром.

Спустя два года российский Крым, не спросясь, передали Украине, но на нашем самосознании тогда это отразилось мало — разве что не зло посмеивались над новыми смешными названиями магазинов. Ведь как бы то ни было, мы оставались в пределах той же Великой Советской Родины, и главное, в пределах того же великого языка.

С «национальным вопросом» я впервые столкнулся в Якутии. Мы, столичные молодые специалисты, оказались в позиции «понаехавших». От своих местных коллег и других интеллигентных якутов мы, конечно, не могли это услышать, но на улице такое случалось. А в отпуске нас, толстосумов-северян, молча, но упорно, не желали обслуживать в вильнюсских и таллинских ресторанах.

Потом и в украинском Крыму стало не до смеха.

Так или иначе, до 1991 года мы воспитывались (нас воспитывали) в духе советского социалистического патриотизма в границах от бывшего Кенигсберга на западе — до мыса Уэлен на востоке и от мыса Челюскина на севере — до Кушки на юге. Хотя признаюсь, такую гигантскую территорию трудно было объять «моим патриотизмом», сила которого, видимо, не была столь чрезмерной.

Правильнее было бы назвать мой патриотизм «мозаичным». Там, где мне удалось побывать и откуда у меня остались добрые воспоминания, он в той или иной мере ярко включался в общую картину. Так и мои друзья, геологи-скитальцы, привязались к новым местам обитания: одни, — не поверите, — стали патриотами Колымы с ее столицей Магаданом, другие, работая вулканологами, прикипели душой к Камчатке.

После распада СССР от него отвалились Прибалтика, Закавказье, Средняя Азия с Казахстаном (некогда бывшей АССР в составе РСФСР), Молдавия и даже «братская Украина», прихватившая было с собой еще более братский Крым.

Теперь нас взялись по-новой призывать к любви сильно изменившейся не только по размерам, но и по характеру новой родине, «капиталистической» России. Ее надлежит теперь законно и нежно любить только до Главного Кавказского хребта, до таможенного пункта Гоптивка в Белгородской области, и постараться не растерять это святое чувство в транссибирском поезде, пока он недолго пересекает северные земли ставшего чужим Казахстана. Но тундры чукчей, ненцев и нивхов, не говоря уж о горах адыгов и вайнахов, по-прежнему рекомендуется сохранять в ареале великого российского патриотизма.

Но и теперь я боюсь, что моего патриотизма может не хватить даже на такое ущемленное пространство с неясной политической окраской. Может быть, цветами на карте стоит поменяться с Китаем?

А вот небольшому Крыму, хоть и кочующему туда-сюда, никогда не изменяю и болею душой за его трудную судьбу!

Лев ИНДОЛЕВ