Начало
ОН ИЗ ТЕХ, КТО ЗА ЦЕНОЙ НЕ ПОСТОЯЛ | Печать |

Наша газета — пусть небольшой, но производственный коллектив. В таком коллективе всегда есть люди, работа которых вроде бы незаметна. Но — только до того момента, пока по какой-то причине человек не покидает свой пост. Только тогда вдруг выясняется, насколько важно и нужно было то, что он делал.

Много лет подряд, своевременно получая увесистые бандероли со свежими номерами «Русского инвалида», наши читатели в региональных организациях ВОИ даже не задумывались, кто аккуратно клеит на них листки с адресами и отправляет в разные уголки России. А если кто-то попадал в редакцию, то меньше всего внимания он обращал на худощавого подтянутого мужчину, сидевшего за обшарпанным столом, на котором в строгом порядке лежат конверты, клей, ножницы…

А между тем, именно он, Владимир Ильич Резников, много лет изо дня в день занимался важным делом — рассылкой газеты. Занимался тщательно и ответственно, точно зная, кто сколько газет выписывает. Впрочем, так он, кадровый офицер, привык делать все, что ему поручали. Очень скромный и сдержанный, он почти не рассказывал о себе. А ведь Владимир Резников — один из миллионов советских мальчишек, которые с первых дней Великой Отечественной войны рвались на фронт, чтобы защищать Родину от фашистов.

Только раз, накануне 9 мая 2011 года, когда за праздничным редакционным столом «Русского инвалида» встретились два участника войны — призывник 1944 года, подполковник Владимир Ильич Резников и 15-летний защитник Ленинграда, кандидат биологических наук и бессменный ведущий нашего «Конструкторского бюро» Юрий Николаевич Верхало, ветеран кое-что рассказал о себе.

Но и тут скромничал:

— Мой вклад в войну малюсенький, хотя и я воевал с автоматом…

— Ничего себе «малюсенький»! Обратите внимание, товарищи! — Юрий Николаевич Верхало указал на орденские планки на груди Владимира Ильича. — Два верхних ряда — это военные награды!

— Когда немцы подходили к моему родному Новороссийску,— продолжил Владимир Ильич, — я, подросток, уже работал на заводе. Разгорелись бои за город, стали вывозить и наш завод.

Нас эвакуировали на крейсере «Красный Крым». Как только вышли из порта, налетели фашистские самолеты, начался обстрел. Крейсер ходуном ходил, но выдержал. Привезли в Поти, а оттуда поездом под Новосибирск, на Чернореченский завод. Там я работал в литейном цехе. Оттуда и призвали в армию…

На фронте было жарко, фашисты оборонялись отчаянно. Сам я выжил, может быть, только потому, что стал на фронте коммунистом. Никакой мистики: просто в конце войны молодых ребят-коммунистов отправляли учиться в военные училища. Так я стал курсантом Муромского училища связи. Но фронтовых друзей не забыл…

В 1947 году, после окончания училища, я попросился служить в Одесский военный округ, которым тогда командовал маршал Жуков. Осенью были учения. На маневрах мне сказали: «Сиди в окопе, поддерживай связь, рядом с тобой будет стоять Жуков. Как только он скажет: «Связь!», ты сразу давай ему трубку в руку. Если начнешь мешкать, тебя вышибут от­сюда».

Так я и сидел наготове, только связь Жукову не понадобилась…

Возле командующего было много офицеров, а рядом с начальником штаба дивизии стоял один подполковник — вылитый Чупахин, мой фронтовой командир роты. Но я-то к нему подойти не смог, а потом все руководство сразу ушло.

На другой день стал я его искать, подошел к начальнику штаба, спросил. А тот и говорит: «Чупахин вчера погиб». «Как погиб?!» «Поехал на рекогносцировку, машина перевернулась в окоп…».

Я спросил, откуда он прибыл — оказалось, из Управления разведки генштаба.

Все совпадает, я ведь воевал в разведке…

Чупахин был мне очень дорог. Он рекомендовал меня кандидатом в партию, он же сагитировал поступать в училище. Одним словом — как крестный. После войны я писал по его адресу, но ответа не получил…

Прошло много лет. Однажды в газете «Московская правда» увидел объявление: Совет ветеранов 115-й стрелковой Холмско-Двинской дивизии разыскивает однополчан.

Моя дивизия!

Написал письмо. Два месяца не было ответа. Потом пришло письмо от жены председателя Совета ветеранов. Оказывается, ее муж умер, не успев мне ответить. Она назвала мне школу, где был музей нашей дивизии, и сообщила время встречи.

Собралось человек 12, ни одного знакомого, все воевали в разных частях. Я сидел рядом с председателем Совета ветеранов. Его позвали к телефону, и он мне сунул в руки свой блокнот: «Посмотри, тут все наши, кто жив».

Листаю — и глазам не верю: Чупахин Михаил Сергеевич, командир разведроты! И рядом — адрес, телефон. Оказывается, он — доктор наук, профессор …

Я позвонил. Называю себя, говорю, где мы с ним служили.

Не помнит. Просит: «Напомните что-нибудь».

Ну, я и напомнил ему такую историю. Однажды, когда мы подошли к Неману, он пришел в роту и отправил меня на задание. Говорит: «Приказали выйти на Неман, посмотреть берега. Пойдешь со мной».

Я иду впереди, он за мной. Когда до Немана оставалось метров 100, по нам начали стрелять. Пули чикают слева, справа — но мимо. Подошли к берегу — стрельба прекратилась. Осматриваться нам никто не мешал. Пошли назад: теперь он впереди, а я его спину прикрываю. Только поднялись на бугор, опять начали стрелять. Иду и думаю: «Вот сейчас влепит в меня — и все, капут...».

В этот момент мне было очень страшно. Но я же не буду при командире пулям кланяться. Иду дальше, авось пронесет. И пронесло…

Я это Чупахину по телефону рассказал — он меня тут же вспомнил: «Володя! Ты?».

Мы стали общаться, бывали друг у друга дома. Однажды он мне признался: «Знаешь, чем ты мне дорог? Знакомых у меня много, но все — командиры полков, начальники штабов… А с тобой мы не раз были в бою. Ты у меня один такой остался…»

Он оказался очень интересным человеком. После войны поступил на факультет разведки в Академию генерального штаба, проучился год и ушел, поняв, что это — не его дело. Поступил на физмат МГУ, окончил, защитил кандидатскую и докторскую, работал у выдающегося ученого Введенского, создал свою лабораторию, запатентовал 52 изобретения, написал две книги. Михаил Сергеевич Чупахин стал лауреатом Государственной премии и премии Чехословакии, участвовал в программе «Союз-Аполлон», полгода жил в США.

И вдруг — инсульт. Он выкарабкался.

Вскоре был у него день рождения. Чупахин собрал гостей, мы хорошо посидели, поговорили. На другой день звоню ему, а жена говорит: «Он умер. Ночью был второй инсульт»…

Вот таким был человек, которому я обязан своей жизнью.

Тогда же Владимир Ильич рассказал еще одну историю — почти мистическую.

— Перед эвакуацией из Новороссийска я пришел проститься со знакомой женщиной, которая торговала газетами в киоске Союзпечати. А она мне и говорит: «Дай руку». Я дал, она внимательно посмотрела и сказала: «Володя, войну ты переживешь. Но берегись 1952 года. Если его переживешь, будешь жить до 89 лет»…

В 1952 году я, уже офицер, был в командировке в Германии, ехал с командиром части на военный совет и перевернулся в машине. Мы спешили, на спуске машину повело, она срезала дерево и четырежды перевернулась.

Я очнулся под машиной. Вылезти не могу. И полная тишина...

Потом около нас остановилась немецкая машина. Три человека поставили наш автомобиль на колеса. У меня кровь хлещет, нос перебит, синяки… А ехать надо!

Попробовали — машина заводится. Шофера кое-как привели в сознание. Еще двух офицеров во время аварии выбросило из машины, они были в порядке.

Поехали. На военный совет прибыли с опозданием. Я сижу и чувствую: лицо раздувается. Потом приехали обратно в часть, а там комсомольское собрание полка, я должен выступать с докладом. Выхожу на трибуну — вдруг кто-то из солдат говорит: «Ну и рожа!»…

Попал в госпиталь, привели меня в порядок. И вот, как видите, живу долго. Наверно, я и вправду счастливчик…

Женщина из Новороссийска оказалось права — сегодня Владимиру Ильичу Резникову 94. Годы берут свое, несколько лет назад он перестал приходить в редакцию. Но для всех нас он был и остается примером настоящего советского офицера — одного из тех, чьими руками ковалась общая Победа Советского Союза — та самая, «одна на всех»…

Беседу записала
Екатерина ЗОТОВА