Начало
ПОЛИТКОРРЕКТНОСТЬ В ЯЗЫКЕ: КАК ЭТО РАБОТАЕТ? | Печать |

Агентство социальной информации и РООИ «Перспектива» провели очередную дискуссию на тему: «Люди с инвалидностью и без: как мы общаемся». Открывая ее, главный редактор Агентства социальной информации Елена Темичева отметила: «Вопрос о том, как рассказывать о людях с инвалидностью, как общаться с ними, в России обсуждается уже не первый год. Сегодняшняя дискуссия — это попытка понять, где мы сегодня находимся и как двигаться дальше, почему не приживаются в языке те нормы, которые мы пытаемся внедрить, исходя из своего, как нам кажется, более этичного понимания проблемы».

У каждого — своя правда

Первыми слово взяли сотрудники РООИ «Перспектива». Председатель ее правления Денис Роза напомнила, что работа над изменением отношения к людям с инвалидностью продолжается уже почти 20 лет. Накоплено много примеров, когда одна некорректная деталь может испортить впечатление даже от качественной статьи. «Например, несколько лет назад была опубликована неплохая статья об одной из наших активисток. Она была дополнена фотографией, на которой героиня сидит в коляске и смотрит в окно. Даже лица не видно — темный силуэт на светлом фоне. Фото создавало ощущение тоски, одиночества, обреченности, неблагополучия, хотя ничего подобного ни в статье, ни в жизни девушки не было. Фото — это тоже язык, и очень важно, как выглядит в СМИ человек с инвалидностью, чтобы у читателей складывался положительный образ», — подчеркнула Денис Роза.

 

Разговор продолжил координатор IT-отдела «Перспективы» Сергей Прушинский. Сначала он попросил зал назвать слова, которые обозначают различные группы людей с инвалидностью. Сразу же образовался внушительный список, в который, кроме традиционных «инвалидов», «глухих» и «людей с ОВЗ», вошли «солнечные дети», «дети-бабочки» и даже «люди с альтернативной одаренностью». Затем Сергей предложил собравшимся назвать ассоциации, которые связаны с каждым из этих слов.

И тут выяснилась любопытная вещь: сидящие в зале журналисты и активисты НКО не смогли подобрать ни одной ассоциации к слову «глухие». Единственное, что прозвучало — термин «глухонемые», за что ведущий с радостью ухватился: «Это — неправильный термин, потому что предполагается¸ что человек не только не слышит, не и не говорит. Однако это неправда — все люди говорят, если не с помощью речевого аппарата, то с помощью жестового языка. Такой термин отсекает возможность правильного восприятия человека!»

А дальше разговор принял совсем уж неожиданный оборот. Как известно, многие инвалиды по слуху возражают против замены понятия «глухой». «У нас даже общество глухих», — утверждают они. На это Сергей Прушинский возразил, что слово «глухой» неудачно, так как употребляется и в оскорбительных выражениях, к примеру, «глухой, как пень».

Но оказалось, что традиционалистов это не смущает. Менеджер инклюзивных программ Музея современного искусства «Гараж» Влад Колесников, будучи инвалидом по слуху, подчеркнул: «В Америке слово «глухой» (the Deaf) пишут с большой буквы, так как это — отдельная субкультура. Говорить о некорректности этого термина, по-моему, неверно».

«Как видите, даже в среде людей с инвалидностью есть разные мнения об уместности тех или иных терминов, обозначающих различные формы инвалидности, — заметил в ответ С. Прушинский. — Мы с Денис Роза не диктуем вам правила, а, рассуждая, пытаемся выработать рекомендации друг для друга. Мы предлагаем говорить: «человек с инвалидностью по слуху».

Учитывая это обстоятельство, он посоветовал журналистам при подготовке любого материала уточнить у своих героев, как они предпочитают себя называть.

А Денис Роза добавила, что и в англоязычных странах терминология, связанная с инвалидностью, непрерывно изменяется. Разные группы людей продвигают разные обозначения, причем в США и Великобритании язык меняется по-разному. Так, если в Штатах распространено словосочетание people with a disability, то в Англии — disabled person. «К сожалению, Всероссийское общество глухих не обсуждает активно эти проблемы», — отметила она.

Комментируя различные словосочетания, которыми в последние годы пытаются называть детей с инвалидностью, Сергей Прушинский справедливо заметил: «Если одни дети — «дети-ангелы», то как назвать других? «Дети Сатаны?» Затем он привел весьма поучительный пример для любителей подобных нововведений: «На днях я присутствовал при разговоре мамы с педагогом. Она сказала: «Я не хочу, чтобы моего ребенка с синдромом Дауна называли «особым ребенком». Если этот — особый, то как называть моего здорового ребенка? Разве он — не особенный?»

Ряд участников дискуссии отметили, что конкретное значение слова во многом зависит от контекста, в котором оно употребляется. Но тут же возник вопрос: что важнее — само значение или контекст? Денис Роза отдает явное предпочтение контексту, отмечая, что, к примеру, термин «больные дети» все же стоит использовать, когда речь идет о детях, больных простудой или ветрянкой, а не о детях с инвалидностью. Неправильное использование слова становится ярлыком, формирующим искаженное представление. («Больные дети» — обязательно бедные, несчастные, обиженные судьбой.)

Впрочем, некоторые журналисты указали, что стереотипы живучи, потому что удобны. Написал, что человек «страдает» определенным заболеваниям или «прикован» к коляске — и ничего больше объяснять не надо, нужный образ создан…

«Не напоминайте о боли!»

Дискуссия была в самом разгаре, когда в аудитории появился выдающийся лингвист, доктор филологических наук Максим Кронгауз. Удивительно четко и корректно (недаром одна из его специализаций — явления политкорректности в языке!) он многое прояснил в этой изрядно поднадоевшей теме. Прежде всего, ученый заговорил о методике продвижения изменений в языке.

«Сегодняшняя ситуация в России отличается от ситуации в мире, когда там происходили все изменения, связанные с политкорректностью, — отметил он. — Общество в отношении языка очень консервативно. Все связано с привычкой, с речевой практикой, переделать которую очень сложно. Если все же задаться целью провести их и в России, надо придерживаться очень четкой стратегии.

Есть два варианта. Одна стратегия заключается в том, что часть общества выдвигает некие требования, говоря: вы с нами в прошлом плохо обращались. Это может быть справедливо, но как стратегия изменения языка работает плохо, так как сразу возникает скандал, часто — с переходом на личности.

Другая стратегия — это стратегия солидарности. Она используется редко, но, на мой взгляд, более перспективна. Нужно объяснять обществу, что в истории языка некоторые слова приобрели ярко отрицательный оттенок и их нужно заменить.

Слово «инвалид» в этом ряду — еще очень мягкое. К примеру, такие слова, как «идиот» и «даун», которые первоначально были лишь медицинскими терминами, затем стали явными ругательствами. Понятно, что людям с этими диагнозами неприятно, когда их так называют. Надо что-то менять. В этом случае как раз работает стратегия солидарности.

Но при этом надо учитывать некоторые особенности функционирования языка.

Первое. Почти невозможно бороться с сокращенными словами. Недавно на сайте «Такие дела» выложили тест, который должен был помочь читателю определить, какие выражения корректны по отношению к инвалидам. Но, на мой взгляд, некоторые слова отвергнуты его составителями несправедливо. Например, слово «колясочник». У него нет отрицательного шлейфа. Русский язык тяготеет к образованию таких слов (лодочник, саночник, — Е.З.), в них нет ничего оскорбительного. При этом оно значительно короче, чем словосочетание «человек на инвалидной коляске». Не надо отбрасывать разговорные слова, если они не являются оскорбительными!

В любом языке есть тенденция обозначать понятие одним словом. Есть исключения типа «железная дорога», но их немного. Поэтому термины типа «люди с ограниченными возможностями», на мой взгляд, едва ли приживутся в языке, особенно в устной речи, именно в силу своей длины. Их трудно употреблять.

Второе. Сначала нужно составить список из 5-10 слов, которые подлежат замене, предложить корректные варианты и затем провести ряд общественных дискуссий с журналистами, обсуждая конкретные слова, так, чтобы они всегда были на слуху. Если они приживутся, список можно расширить. Только таким образом можно продвигать новые слова.

Третье. Процесс придумывания новых слов, которые легко приживаются, граничит с искусством. Помимо прочего, они не должны вызывать усмешку или быть слишком эмоциональными.

При этом надо понимать: если человек не заинтересован в удалении из языка того же слова «инвалид», он продолжит говорить так, как привык, и не будет сознательно переучиваться. Поэтому не нужно внедрять такие изменения через конфликт и объявлять негодяями всех, кто «не так говорит»…

Одна из участниц дискуссии тут же призналась: «Я сама сознательно переучила себя на словосочетание «люди с инвалидностью». Тупо повторила его 100 раз — и привыкла».

Другая журналистка посетовала: «Многие люди с инвалидностью в своем замкнутом сообществе называют себя инвалидами. Для них это не обидно, может быть, они привыкли к нему с советских времен…»

«А если привыкли, зачем отменять? — живо откликнулся Максим Кронгауз. — Если мы говорим о лингвистическом подходе, нужно, прежде всего, оценить неприемлемость конкретного слова. Расположим на некой шкале слова «идиот», «аутист» и «инвалид». Самое неприемлемое — идиот. На другом полюсе будет аутист. Слово инвалид где-то посередине, может быть, даже ближе к аутисту. Оно не является ругательством, но может обижать. Есть контексты, в которых оно балансирует на грани отрицательной оценки по отношению к людям, которые инвалидами не являются. Например: «Что ты двигаешься, как инвалид?» При таком раскладе, это слово — далеко не первый кандидат на замену».

Однако Елена Темичева нашла, что возразить: «Негативное отношение к слову «инвалид», — отметила она, — связано и с соответствующим образом инвалида, который сложился в обществе и несет в себе немало отрицательных коннотаций. Это — иждивенец, достойный жалости и нуждающийся в помощи, но при этом ярко одаренный герой, который преодолевает барьеры. Стремление избавиться в прессе от этого слова, на мой взгляд, связано с попытками изменить образ».

«Это абсолютно верно,— согласился М. Кронгауз. — Но, по моему мнению, со словом «инвалид» в русском языке все же связан скорее нейтральный образ… Тем не менее, возможно два способа решения этой проблемы. Первый, более легкий, — заменить слово. Второй способ — изменить образ. Эта задача решается медленнее, зато более эффективно.

Я считаю, что на сегодня первая задача — убрать явно оскорбительные слова. Вторая задача — решать проблемы с образами. Не нужно мешать все в одну кучу».

Затем речь зашла о словосочетании «солнечные дети» по отношению к детям с синдромом Дауна. Чуть раньше выяснилось, что оно вызывает у собравшихся очень неоднозначные ассоциации. Одни слышат в нем позитив, другие — слащавость, третьи — даже издевку. Впрочем, все согласились с тем, что это обозначение гораздо более приемлемо, нежели оскорбительное «даун».

«На мой взгляд, это неудачное нововведение, — прокомментировал итоги обсуждения М. Кронгауз. — В языке приживается, как правило, то, что лишено дополнительных оттенков, как отрицательных, так и положительных. В сочетании «солнечные дети» заложена чрезмерная положительная оценка, присутствует легкая сентиментальность. Для обычного человека, неважно, погружен он в эту проблему или нет, это — явный перебор. Выражение должно быть нейтральным».

Представитель Центра лечебной педагогики посетовала на то, что журналистам порой трудно объяснить, чем плох оборот «страдает аутизмом» или «страдает синдромом Дауна»: «Обычно мы ссылаемся на то, что аутизм — не болезнь, а некое состояние, которое накладывает определенные ограничения на жизнедеятельность человека».

«Думаю, что этот аргумент действительно не очень работает, — задумчиво произнес М. Кронгауз. — Для обывателя нет четкой границы между «болезнью» и «состоянием, которое…».

В подтверждение этих слов, зал, с подачи лингвиста, тут же решил, что шизофрения — это уже болезнь, а не «состояние». А ученый между тем подытожил: «Поэтому лучше работают простые аргументы. Например: «Не напоминайте о страданиях, о боли» — вот аргумент, соответствующий стратегии солидарности».

Практика общения

Участники дискуссии готовы были задавать Максиму Кронгаузу все новые и новые вопросы. Однако у ее организаторов были свои планы. Завершающим этапом обсуждения стала презентация серии роликов, рассказывающих об особенностях общения с различными группами инвалидов, которую выпустила АНО «Лаборатория социальной рекламы» по заказу РООИ «Перспектива». Используя их, активисты «Перспективы» будут проводить тренинги для сотрудников коммерческих структур.

«Этот проект — интерактивное методическое пособие, таких роликов в России еще никто не снимал, — подчеркнула директор «Лаборатории социальной рекламы» Гюзелла Николайшвили. — Мы показали, как нужно обслуживать незрячих, лиц с синдромом Дауна, неслышащих, людей на коляске, на костылях, людей с нарушениями функций рук и речи, а также с частичной потерей зрения. Изначально мы договаривались снять три ролика для работы с бизнесом. Съемочная группа сделала подготовительные наброски, но в результате нам за три дня одной же командой удалось снять десять роликов, что в принципе невозможно».

«Больше всего мы боялись, чтобы эти тренинги не стали занудными, — продолжил рассказ исполнительный продюсер серии роликов Александр Желтухин. — Поэтому в работе мы с режиссером Георгием Молодцовым отталкивались от конкретных ситуаций, в которую могут попасть люди с инвалидностью. Героями съемок стали реальные люди с инвалидностью — сотрудники РООИ «Перспектива». Во время работы они часто подсказывали, как лучше сделать, и это было потрясающе! Отдельная благодарность — Сименс-центру, где проходили съемки. Он оказался полностью приспособлен для инвалидов, и нам пришлось выискивать какие-то черные ходы, чтобы найти место, куда, к примеру, нельзя заехать на коляске».

Участникам дискуссии показали ролик, посвященный работе с незрячим клиентом, роль которого исполняла симпатичная девушка с собакой-поводырем. Трудно сказать, как отреагировали бы на него сотрудники банка или адвокатской конторы. Людям, погруженным в тему, он показался концентрацией нелепостей. Так, мужчина-сотрудник сначала сел раньше клиентки (все равно не видит?), затем принялся разговаривать, находясь у нее за спиной, а под конец и вовсе отложил ее трость с прохода на кресло. Было показано и прямое нарушение закона: девушку не пустили в офис с собакой, хотя эта норма прямо прописана в федеральном законодательстве.

Впрочем, и для нас в ролике было кое-что новое. Например, мало кто знает, что посторонний человек не должен гладить и кормить собаку-поводыря во время «работы», то есть сопровождения хозяина, так как это рассеивает ее внимание.

Словом, ролики позволят участникам тренингов взглянуть на себя со стороны и помогут им выработать основы правильного отношения к инвалидам. Эту их особенность отметила и Елена Темичева: «Ваш проект — отличный пример социальных моделей, которые должны использоваться в социальной рекламе».

Не знаю, что вынесли из двух с лишним часов общения другие участники дискуссии, а мне на ум пришла старая русская пословица «семь раз отмерь, один — отрежь». Если даже среди людей с инвалидностью есть сторонники и противники знакового слова «инвалид», угодить всем точно не удастся. А раз так, не лучше ли переключиться со слов на дела и внедрить в сознание общества нехитрую, в общем-то, мысль: каждого надо воспринимать как человека, без оглядки на диагнозы, способы передвижения и прочие особенности.

Да, это сложнее, чем заменить одно слово в тексте на другое. Однако события в США последнего года ясно показывают: если тебе не говорят в лицо «негр», это еще не значит, что белые сограждане видят в тебе равного...

Екатерина ЗОТОВА